Дача Бойлеры Отопление

Евтушенко направление творчества. Я разный (поэзия евгения евтушенко). Во время «хрущевской оттепели»

Евгений Евтушенко скончался на 85-м году жизни. О смерти поэта сообщил писатель Михаил Моргулис. Это известие стало большой трагедией для многих поклонников творчества Евтушенко. Он оставил в наследство потомкам замечательные работы. «СтарХит» собрал отрывки из самых знаменитых произведений поэта.

Ты большая в любви.

Ты смелая.

Я - робею на каждом шагу.

Я плохого тебе не сделаю,

а хорошее вряд ли смогу.

Всегда найдется женская рука, чтобы она, прохладна и легка, жалея и немножечко любя, как брата, успокоила тебя.

А снег идет, а снег идет, и все мерцает и плывет. За то, что ты в моей судьбе, спасибо, снег, тебе.

Мне снится старый друг. Он, как и я, дурак. Кто прав, кто виноват,я выяснять не стану. Что новые друзья? Уж лучше старый враг. Враг может новым быть, а друг - он только старый.

Спасать любовь пора уже в самом начале от пылких «никогда!», от детских «навсегда!». «Не надо обещать!» - нам поезда кричали. «Не надо обещать!» - мычали провода.

И под бесшумным белым снегопадом, объединявшим тайною своей, Америка со мной садилась рядом на место для потерянных детей.

Я хотел бы родиться во всех странах, быть беспаспортным, к панике бедного МИДа, всеми рыбами быть во всех океанах и собаками всеми на улицах мира.

Когда мужчине сорок лет, или распад, или расцвет – мужчина сам решает. Себя от смерти не спасти, но, кроме смерти, расцвести ничто не помешает.

Почему иду я по руинам самых моих близких, дорогих, я, так больно и легко ранимый и так просто ранящий других?

Ты пригрозила, вскинув ступку: «Бесстыжий, зыркать не моги!», и, сделав мне в душе зарубку, легко перешагнула юбку, и трусики, и сапоги, став нежным ангелом тайги.

В материале использованы отрывки из произведений Евгения Евтушенко: «Ты большая в любви» (1953), «Всегда найдется женская рука» (1961), «А снег идет» (1961), «А снег повалится, повалится» (1966), «Я разлюбил тебя... Банальная развязка» (1966), «Нью-Йорская элегия» (1967), «Я хотел бы» (1970), «Старый друг» (1973), «Был я столько раз так больно ранен» (1973), «Пролог» (1955), «Дай Бог!» (1959), «Первая женщина» (2005).

Сочинение

Поэт – это не профессия, ведь на нее нельзя выучиться. Поэтом можно только родиться, потому что это – судьба, это талант, это особенный способ восприятия жизни. Каждый настоящий поэт, заслуживший призвание среди людей, размышлял о своей судьбе как о судьбе поэта, человека, получившего небесный дар. И в творчестве каждого поэта – классика обязательно найдутся стихи, посвященные этой теме – теме, которую обычно обозначают как «тему поэта и поэзии».

Судьба Евгения Евтушенко - это именно судьба поэта, с рождения наделенного талантом сочинительства. Он рано стал писать стихи, в 19 лет вышла его первая книга стихотворений. Дальнейшая жизнь способствовала развитию таланта, и одна за другой появляются сборники стихов Евтушенко.

Творчество этого поэта-шестидесятника отличается силой заявления своей точки зрения, своего видения вещей, склонностью к эпатажу. Он убедительно говорит: «Поэт не в том, чтобы воспеть себя, на прочих огрызаясь, а в том, чтобы даже не успеть понять, что это значит – зависть». И ему легко верить, потому что в его словах слышится знание жизни, знание той истины, без которой невозможно прожить и остаться настоящим человеком: «И кто из нас что-нибудь значит, став трусом, трухою, мякиной? И наши стихи не заплачут над нашей, им чуждой, могилой».

Евтушенко пишет не только о своих позициях в отношении к поэзии («Люблю забыть, что я поэт, и быть собой, но безымянно, как часть лесов или полей, часть улицы и океана»), он также анализирует отношения к поэзии других поэтов. Порой он может показаться даже слишком резким, бестактным в выражениях: «Сей молодой стихослагатель, владелец мускулов тугих, похож на самовыдвигатель и задвигатель всех других», но, на самом деле, таким образом он обличает тех, кто не осознает истинной сути поэзии и истинного предназначения поэта. Автор соотносит их ценности с вечными нравственными ценностями, которые делают человека, а в частности, поэта, настоящим служителем народа, не просто оратором, а собеседником, - «Он верит сам в себя настолько, что вот настолько не поэт». Евтушенко обличает не только самолюбивое бахвальство, он прав и тогда, когда говорит об измене поэта своим идеалам, ведь в поэзии, как и в жизни, можно наткнуться на фальшь: «Не стоят в стихах своих точек и авторских инициалов предатели собственных строчек и собственных идеалов».

Евтушенко, как активного наблюдателя общественных явлений и событий, беспокоит ситуация с «поэтами-новичками», он адресует им свой призыв – стихотворение «Начинающим», в котором говорит о настоящем поэзии, где, по его словам, «бесхарактерность стала характером, а безликость - лицом». Он восклицает: «Я прошу, как отчаянной смелости, мастерства неумелости!». В этом возгласе можно увидеть отношение автора к процессу создания стихов, что тоже очень важно. Он считает, что это должна быть не «Умрачающая беловитость строк, не мучившихся в черновиках», он заявляет, что «Поэзия накапливается не по метафорам, а по мытарствам». Для него это сложный процесс, который требует много труда, много душевных сил, и именно затем, чтобы достойно и верно служить тем высоким идеалам, коим по предназначению должен служить каждый настоящий поэт.

Что за творческое состоянье –
Знать не знаю.
Секрет небольшой.
Он – в растаиванье расстоянья
Между словом и нашей душой.
Никакое не осиянье, а нелегкая благодать...

Евтушенко заглядывает в будущее, определяя значимость новых настоящих поэтов, новых талантов для всего мира: «Лжив узнавания уют. Эпохи сила основная не в тех, кого все узнают, а в тех, кого еще узнают». Он прекрасно понимает, что популярность поэта при жизни – это еще не залог того, что он станет классикой, что его будут читать люди много лет спустя. В таком понимании проявляется его потрясающее осознание всей нужности и ценности поэзии для людей вообще, независимо от места и времени, главное, чтобы поэт оставался честным в первую очередь перед собой.

Закончить хотелось бы прекрасными строками Евтушенко, показывающими, насколько он свободен от своего таланта в том смысле, что никогда не возомнит себя лучше всех: «Чужие – больше, чем свои, - люблю стихи, и тем свободен».

Мальгин А.

Поэзию и поступок Евтушенко не разделял никогда. Перечитывая его стихи, убеждаешься в этом не раз.

«Людей неинтересных в мире нет», - считает Евтушенко, и его поэзия действительно густо населена самыми разными людьми. Всего несколько слов - «карлица двигалась, как обломок, - пакет с апельсинами прижав к груди», - но почему же защемило у вас сердце, почему стало вдруг так тревожно и неуютно?

Двадцатилетний Евтушенко сокрушался: «...жаль, что, как на грех, никак нельзя успеть подслушать сразу всех, всех сразу подсмотреть!» Он выводил свое кредо: «Я жаден до людей...» - и с завидным постоянством следовал ему, утверждая подлинный демократизм в изображении народа. Теперь уже можно сказать, что тот пестрый калейдоскоп лиц и характеров, который создал за три десятилетия творческой, работы Евгений Евтушенко, - срез едва ли не всех слоев общества.

А вот идет на пальчиках Уланова, и это тоже для меня народ!

В зарубежной лирике Евтушенко - еще одна длинная галерея портретов - «от битников до президентов» (как выразился недавно критик Е. Сидоров). И этого ему мало! Он обращается к истории - и осваивает новое, столь же пестрое многолюдье.

«Если люди в меня входят, не выходят они из меня», - заявляет Евтушенко. Евтушенко нравится фраза Флобера: «Мадам Бовари - это я». Он и сам мог бы так сказать о героях своей лирики.

Он любит перевоплощаться, в своих персонажей. Для этого хорошо освоил жанр «монологов»: «Монолог бродвейской актрисы», «Монолог реставратора», «Монолог доктора Спока», «Монолог проигравшего» и даже «Монолог бывшего попа, ставшего боцманом на Лене». Многие поэмы почти сплошь состоят из таких монологов - начиная с «Братской ГЭС» с ее Нюшкой, диспетчером света Изей Крамером, инженером-гидростроителем Карцевым и кончая зарубежными поэмами: «Я - лошадь пикадора», «Панчо Вилья - это буду я», «Я пристрелен эпохой, Роберт Кеннеди, Бобби...». Поэт хочет быть «всепрофессийным сразу», хочет «родиться во всех странах», «быть человеком в любой ипостаси» и даже «женщиной быть хоть однажды...»

Среди персонажей Евтушенко есть и лица отнюдь не привлекательные. На них поэт обрушивается со всей ненавистью, на какую способен, с сарказмом и убийственной иронией. Было бы, пожалуй, неверным называть стихи этого плана чисто сатирическими, хотя сам Евтушенко и объединяет их иногда в «Сатирическую тетрадь». Это и сатира, и публицистика, и гневная, страстная лирика.

Когда он обратился к прозе, неуемное желание охватить как можно больше «человеко-душ» перенеслось и туда: роман «Ягодные, места» просто перенаселен героями, и снова очень разнообразными - от пасечницы из сибирской глубинки до ленинградского академика, - некоторые не были нужны для развития сюжета, но зато были крайне необходимы для иллюстрации той или иной мысли автора. Удивительно ли, что многие из них кажутся нам старыми знакомыми. Когда мы, например, встречаем в «Ягодных местах» Селезнева-младшего, циничного юношу, мастерски читающего лекции о международном положении, а в уме подсчитывающего доходы от грядущих вояжей за границу, он странным образом напоминает нам небезызвестного дитятю-злодея: «Он с виду вроде бы приличен - не хлюст, не плут, но он воспринял как трамплинчик свой институт... Его зовет сильней, чем лозунг и чем плакат, вперед и выше - бесполосный сертификат...»

Во всем этом людском круговороте, в пестром мелькании лиц и голосов Евтушенко не забывает о главном: о поисках истинности. Все неистинное, ложное, подделывающееся осуждается им, опровергается, разоблачается. Он подозревает фальшь уже тогда, когда она еще ничем не обнаруживает себя.

Как болезненно относится лирический герой Евтушенко уже к самой возможности неистинности чувства любимой женщины! Одно только подозрение такое способно оттолкнуть его. «Нет, нет, я не сюда попал». Он вдруг обнаруживает: «Со мною вот что происходит: совсем не та ко мне приходит, мне руки на плечи кладет и у другой меня крадет». Иногда ему удается себя убедить в том, что любовь состоялась, но и тогда эта иллюзия - всего лишь иллюзия! - продолжается недолго: «...и вдруг она, полна прозренья женского, мне закричала: «Ты не мой! Не мой». Страдание, причиняемое неистинной любовью, прощание со своим чувством - основные мотивы любовной лирики Евтушенко. Это даже и не о любви стихи - о нелюбви, о недостижимости, неосуществимости любви, о «разобщенности близких душ».

Тут важно заметить, что на истинность Евтушенко проверяет прежде всего себя. Законом поэтической исповедальности считает следующее: «Эпохи судья, осуди беспощадным судом сначала - себя, а эпоху - потом».

И судит себя судом воистину беспощадным. Рядом с заявлениями типа: «Все на свете я смею, усмехаюсь врагу, потому что умею, потому что могу» - уже в ранних стихах Евтушенко проскальзывают серьезные сомнения: «...неужто я не выйду, неужто я не получусь?». И чем дальше, тем строже себя судит: «хорошо я жил, но дурно жил...»; терзается: «...я, так больно и легко ранимый и так просто ранящий других».

«Саморазоблачение это вовсе не лишено для него приятности», - написал один критик. Я не верю этому. Не мог же поэт с «приятностью» для себя в зените своей популярности растерянно признаться:

«Что ж ты, оратор, что ж ты, пророк?» - с грустью и горькой самоиронией спрашивает себя Евтушенко. И он не находит ответа на этот полувопрос, полуукор.

Еще одно распространенное заблуждение - что Евтушенко страшно везло. Он и сам не прочь лишний раз подчеркнуть свою «везучесть» («Стал я знаменитым еще в детях» и т. п.). Но это обманчивое впечатление. Не многие из наших поэтов подвергались столь резкой критике, как Евтушенко. Достаточно прочитать только заголовки статей о его творчестве, появившихся в конце пятидесятых - начале шестидесятых годов, чтобы понять, о чем в них говорилось. «В погоне за дешевым успехом», «Это тревожит», «Без четких позиций», «Напечатали, а что потом?», «Талант, размениваемый на пустячки», «Куда ведет хлестаковщина»...

В ответ на это Евтушенко то обобщал: «Большой талант всегда тревожит», - то не удерживался и начинал язвить: «Когда-нибудь я все-таки умру... Не будет хитрой цели у меня. Но кто-то, с плохо сдержанною яростью, наверно, прошипит, что умер я в погоне за дешевой популярностью».

Казалось: все с него - как с гуся вода. На самом деле резкая критика тяжело воспринималась поэтом. Она ранила и, хотя и заставляла кое-что переоценивать, хотя помогла ощутить «тягу к новому и смутному», в конечном итоге привела к глубокому кризису 1962-1963 годов, когда почти не писались стихи, когда вырвались отчаянные, растерянные строки: «Себе все время повторяю: зачем, зачем я людям лгу, зачем в могущество играю, а в самом деле не могу?!.. О, дай мне, боже, быть поэтом! Не дай людей мне обмануть».

И только поездка на Север, на Печору, когда поэт окунулся совсем в иную, незнакомую ему жизнь сплавщиков и рыбаков, лесорубов и матросов, вдохнула в его поэзию новую, свежую струю, дала новые силы. Поездки становятся лекарством для поэта. Он с жаром берется описывать новую, захлестнувшую его действительность. Жизнь простых людей, «работяг» становится одной из основных тем его творчества, что еще более демократичной делает его лирику, повышает ее авторитет в глазах читателей.

Возмужание рано пришло к поэту. Поначалу он бравировал своей молодостью, неопытностью, неустанно подчеркивая в первых стихах, что он не просто поэт, а поэт «молодой и отчаянный», «молодой да ранний», «возмутительно нелогичный, непростительно молодой», «остриженный и молодой», «прямой, непримиримый, что означает молодой». И вдруг перелом: двадцатипятилетний поэт неожиданно заявляет: «...немолодость угрюмо наступает». Правда, он добавляет: «...и молодость не хочет отступать», но уже через год во многих его стихах проходит лейтмотивом: «...быть молодыми мы перестаем...» И с этого момента в творчестве Евтушенко появляется и надолго закрепляется в нем мотив зрелости.

Сильная сторона дарования Евтушенко - актуальный политический отклик. Стихи его могут появиться на следующий после события день, поэт не боится, что они останутся однодневками. Главное для него, чтобы стихи «сработали» в данный момент, в данную секунду. Свою «книгу зарубежной публицистики», вышедшую в издательстве «Молодая гвардия», поэт с вызовом назвал: «Интимная лирика».

Поймать время, не отстать от него, отразить момент - задача непростая. И надо признать, что Евтушенко ни на полшага не отстает от движения времени. С самого начала: «...голосом ломавшимся моим ломавшееся время закричало».

Из быстротекущих моментов складывается история. Евтушенко это прекрасно понимает («Я - кинооператор твой, история, - иначе бы стихи писать не стоило...») и стремится зафиксировать момент с максимальной полнотой, выразить его в наибольшем объеме. Вот почему не существует для него тем «низких», недостойных поэзии. «Моя поэзия, как Золушка, - пишет он, - полы истории скоблит». И объясняет: «...ведь если так полы наслежены, кому-то надо же их мыть». Это напоминает резкие, столь же определенные установки Маяковского.

Отражать момент, выносить ему приговор, не имея стойких социальных, гражданских убеждений, невозможно. Гражданская позиция Евгения Евтушенко ясна. Вслед за Блоком он призывает «слушать музыку революции». И сам ее слушает с максимальным напряжением слуха. Ею он поверяет все. Даже преданья старины глубокой.

Актуальны, злободневны и так называемые «зарубежные» стихи Евтушенко. Он отзывается в общем-то на каждое серьезное событие международной жизни, будь то война во Вьетнаме, убийство Альенде или изобретение чудовищной нейтронной бомбы.

Но где бы поэт ни находился, он не забывает о том, что он русский, не забывает о родных местах. «Я был во всем огромном мире послом не чьим-нибудь - Сибири»; «...и до конца в ответ наветам - сибирским буду я поэтом». Он пишет, что желал бы прослыть «сибирским Вийоном».

И наоборот, размышления обычного парнишки-геолога, шагающего по сибирской тайге, приобретают поистине глобальный размах: «А земной шар потихоньку вращался вместе с Пискаревским кладбищем, вместе с разбомбленным Вьетнамом, вместе с тайгой, по которой шел Сережа... И Сереже, как многим новым людям, хотелось ходить по земному шару так, чтобы своими юными шагами помогать его вращению в сторону добра и справедливости». Фрагмент из романа не только напрямую связан с лирикой Евтушенко, он отражает и само мироощущение его, в немалой степени сложившееся во время поэтического осмысления действительности. И когда Валентин Распутин назвал «Ягодные места» «агитационным романом», он, по всей видимости, имел в виду эту его связь с поэзией Евтушенко, агитационной в лучшем смысле слова (как «агитационны» его фотографии, «агитационен» его Циолковский, «агитационен» замысел его нового фильма о московском ополчении).

Стремясь донести мысль, идею до каждого читателя, он облекает ее часто в афористическую форму, старается предельно освежить ее, сделать небанальной, яркой. Стихотворение обычно завершается парадоксальным, броским выводом, построенным на контрасте, противопоставлении, сталкивании понятий.

Евтушенко не боится назидательности, максимализм и категоричность никогда не кажутся ему чрезмерными. «Все женщины в душе провинциалки» - и все тут, места для споров не оставляется. «Поэт - политик поневоле». «Форма - это тоже содержание». «Бессодержательность - это трусость». Такие чеканные формулировки сразу же впечатываются в сознание, память, а этого-то Евтушенко и добивается.

Формулировочность Евтушенко как будто предельно облегчает работу человеку, взявшемуся писать о его стихах. Только задумаешься о преемственности его творчества, а нужная строчка уже тут как тут: «Не важно - есть ли у тебя преследователи, а важно - есть ли у тебя последователи». Гражданственность? И тут под рукой есть готовое: «Гражданственность - талант нелегкий». Или более пространное: «Поэт в России - больше, чем поэт. В ней суждено поэтами рождаться лишь тем, в ком бродит гордый дух гражданства». Связь с народом? «Поэта вне народа нет», «Есть счастье: запеть, и не знать самому, где песня - твоя, где - народа». Максимализм? «Нет, мне ни в чем не надо половины». Душевная неуспокоенность? «Может, смысл существованья в том, чтоб смысл его искать?» И так далее... Напарываясь на такого рода готовые формулы, которые поэт заботливо подбрасывает читателю, критики не раз задавали вопрос: а может, это и не позиция вовсе, а поза? Не убежденность, а декларации? Евтушенко не развеивал эти сомнения, наоборот, признавался, что основным своим недостатком считает «разжевывание мысли, иногда до пюре... стремясь быть понятным всем, я впадаю в дидактизм, в разъяснительность. Не хватает отваги недосказанности».

Чтобы понять, насколько позиция является позицией, насколько искренни и выношены все эти хлесткие формулы, следует попытаться охватить взглядом все созданное Евтушенко (выходящий трехтомник, думается, облегчит нам эту задачу). Тогда-то, мне кажется, и обнаружится, что Евтушенко - при всех его противоречиях, метаниях, поисках - в главном остается верен себе. Взгляды его - социальные и нравственные - не изменились. Они-то и есть позиция. Поэта и гражданина.

Евтушенко не очень-то заботится о судьбе своих находок. «Бросаю слова на ветер. Не жалко. Пускай пропадают». Ему важно вовремя высказаться, выговориться. Делается это легко и естественно. Потому-то так не защищен он от недоброжелательной критики, что пишет, не оглядываясь на нормы и традиции, полагаясь единственно на свое социальное чутье и на вкус - пусть не всегда безупречный, но свой собственный.

Он может запросто процитировать Маяковского там, где в общем-то это и не необходимо: «Я с теми, кто вышел строить и месть, - не с теми, кто вход запрещает», и цитата эта легко и свободно ложится в его стихи. Примеров тому множество: «Дух, значит, шепот, робкое дыханье, и все? А где набат - народный глас?»; «...когда не бури ищешь ты, а тюри, хотя, конечно, в тюре тоже есть покой». Он может, экономии ради, воспользоваться нарицательным образом: «бузил командировочный Ноздрев», «усталый, как на поле боя Тушин...» или даже повторить чужую интонацию. Все идет в ход, если «работает» на Идею.

Обнаружив без труда заимствованные образы и интонации, критики кричат: «Караул, эклектика!». А вот что сказал по поводу подобных «разоблачений» сам Евтушенко в диалоге с Е. Сидоровым. Ничуть не стараясь оправдаться и скрупулезно показав, когда и как на него повлияли Пушкин, Лермонтов, Некрасов, Блок, Есенин, Маяковский, Кирсанов, Межиров, Луконин, Мартынов, Слуцкий, Винокуров, В. Соколов, П. Васильев, Смеляков, Вознесенский, Глазков,- он заключил: «...взрывчатка многоингредиентна, но если она взрывается, ее «эклектизм» оправдан».

Стих Евтушенко срабатывает. Что же еще нужно?

Он многое сделал и для развития формальной стороны стиха. Широко ввел ассонансную - корневую - рифму. Привнес в поэтическую речь гибкую разговорную интонацию, способную на разного рода переливы и модификации. Мне очень по душе та особенная повествовательная легкость, которая была присуща уже первым стихотворениям Евтушенко: «Я бужу на заре своего двухколесного друга. Мать кричит из постели: «На лестнице хоть не трезвонь!» Я свожу его вниз. По ступеням он скачет упруго. Стукнуть шину ладонью - и сразу подскочит ладонь! Я небрежно сажусь - вы посадки такой не видали! Из ворот выезжаю навстречу воскресшему дню. Я качу по асфальту. Я весело жму на педали. Я бесстрашно гоню, и звоню, и звоню, и звоню...» Не хочется прерывать здесь цитирование, не хочется расставаться с этим симпатичным юным героем - последовать за ним в Кунцево, попить там вместе с ним квасу, потом поехать к его другу на дачу, вернуться обратно...

Наконец, Евтушенко утвердил свой собственный способ чтения стихов, и ныне множество авторов и даже профессиональные актеры читают стихи по-евтушенковски. Если вы даже никогда не слышали «живых» выступлений Евтушенко, телевидение и грамзапись наверняка донесли до вас его голос, и вы понимаете, что я имею в виду. Его стихи и так достаточно неоднородны, не похожи друг на друга.

Читая их вслух, Евтушенко делает их еще более разнообразными, выделяет в них вторые и третьи планы. С вызывающей, прямо-таки блатной интонацией читает он «Марьину рощу» («Марьину-шмарьину рощщщу» - о 607-й школе, «школе неисправимых»: «Ну а в зубах папирёска!» Он почти кричит, чуть ли не лезет на вас с кулаками. И рядом - «Слеза», негромкое стихотворение, которое автор читает почти шепотом, теплым и немного тревожным голосом. Новое стихотворение - и новая, приличествующая случаю, беззащитно-умоляющая интонация: «Приходите ко мне на могилу...».

Евтушенко испробовал себя во всех мыслимых поэтических жанрах - от оды до басни (разве что венка сонетов пока не написал), в разных, отнюдь не смежных видах искусства. Его фотовыставку оценили по достоинству знатоки фотографии. Много лет назад поэт, балагуря, грозился обрушить на голову читателя «роман страничек на семьсот», а теперь вот, надо же, обрушил... Недавно издал интереснейшую книгу критики. Много переводит, прежде всего грузинских поэтов. Сыграл в кино, а нынче и сам ставит фильм.

И во всем - в стихах и поэмах, в своей прозе, в кипучей деятельности на ниве других жанров и родов искусства - Евтушенко остается поэтом. Большим русским поэтом. Теперь это уже не подлежит никакому сомнению.

В старых перьях мне тяжко летится, новых перьев еще не обрел.

Ключевые слова: Евгений Евтушенко,критика на творчество Евгения Евтушенко,критика на произведения Евгения Евтушенко,анализ поэзии Евгения Евтушенко,скачать критику,скачать бесплатно,русская литература 20 в.

Первые публикации стихов Евгения Евтушенко появились в 1949 году в газете «Советский спорт», а первый сборник «Разведчи-ки будущего» в 1952 году. Материал для него дала работа автора в изыскательских геологических партиях в Казахстане и на Алтае. В нем ощутимо стремление автора передать повседневный героизм труда советских людей («Геологи», «Обыкновенный подвиг»). Но не-смотря на отдельные выразительные зарисовки, удачные образы, рифмы, в стихах преобладал описательный и риторический декла-ративный тон. Но уже в следующих книгах («Третий снег», 1955; «Шоссе энтузиастов, 1956) лирический голос поэта звучит уверен-нее. Чутко улавливая в самой жизни многообразные темы и кон-фликты, волнующие людей, автор находит им талантливое вопло-щение в свежих образах, ритмах, красках своих стихов. Шире становится их тематика. Критически рассматривая многие явления жизни, поэт был строг к самому себе. Он с тревогой и беспокойством говорил о трудностях и противоречиях, обнаруживающихся в ха-рактере его героя («Я что-то часто замечаю…», «Не понимаю, что со мною сталось?» и др.). В последующих сборниках: «Обещание» (1957) и в поэме «Станция Зима» (1953-56) формируются вырази-тельные особенности поэтического почерка Евтушенко — богатство ритмики, тяготение к стихам лирически исповедальным и сюжетно-балладным. Осознание себя поэтом нового, вступающего в жизнь поколения, которое позже назовут поколением «шестидесятников», заметно в двух сборниках «Свадьбы» и «Фронтовик» (1955) и в про-граммном стихотворении «Лучшим из поколения» (1957).

В 60-е годы в стихах Евтушенко стала обнаруживаться поверх-ность и камерная ограниченность поэтического мира. Поэт сам чув-ствовал это, стремясь глубже и серьезнее всматриваться в жизнь. В 1960 году поэт побывал в Болгарии, Франции, Англии и ряде аф-риканских государств. Стихи зарубежного цикла обозначали выход к более многообразной тематике и богатому миру впечатлений. Большое значение имели для Евтушенко поездки на Кубу («Балла-да о Йорисе Ивенсе», «Кубинская мать», «Три минуты правды» и др.). Зарубежная публицистика составляет значительную и луч-шую часть в сборниках «Взмах руки» и «Нежность» (1962). Поэт не-мало пишет о нежности и доброте, о внимательном отношении к человеку («Дядя Васи», «Первая машинистка», «Настя Карпова»). В любовной лирике этих сборников немало чистых и светлых сти-хов («Какая-то такая тишь…», «На лыжах празднично я бегаю…», «Когда взошло твое лицо…»).

В стихах 1963-1964 годов порой звучат мотивы всеобщей отчуж-денности и непонимания («На Печоре», «Зачем ты так?»).

Свой идейно-нравственный кодекс поэт не однажды называл кодексом гражданственности («Поэт в России — больше, чем по-эт…»). Крупными событиями как литературной, так и общественной жизни стали поэмы: «Бабий Яр» (1961), «Наследники Сталина» (1962), «Танки идут по Праге» (1968), «Афганский муравей» (1983). Свою гражданскую позицию поэт выразил открыто и прямо — от-крытый, резкий протест против оккупации Чехословакии и колони-заторской войны в Афганистане.

Тематическое, жанровое, стилевое многообразие, отличающее лирику Евтушенко, в полной мере характеризуют и его поэмы «Станция Зима» и «Братская ГЭС» (1964), «Казанский университет» (1970), написанную к 100-летию со дня рождения В.И. Ленина. В русскую историю погружены поэмы «Ивановские ситцы» (1976) и «Непрядва» (1980), приуроченная к 800-летию Куликовской битвы. Поездки за границу вдохновили поэта на создание поэм «Коррида» (1967) и «Под кожей статуи Свободы». В ключе сюжетных повество-ваний о человеческих судьбах выдержаны поэмы «Снег в Токио» (1974) и «Северная надбавка» (1977). Синтез эпики и лирики отли-чает развернутую в пространстве и времени политическую панора-му современного мира в поэмах «Мама и нейтронная бомба» (1982) и «Фуку» (1985). Для каждой поэмы Евтушенко находит свою доми-нанту, не исключая, однако, многоразличия форм и внутри отдель-но взятой поэмы.

В стихотворениях конца 70-х — начала 80-х годов появляется мотив неудовлетворенности, душевного непокоя, разлада с «застой-ной» эпохой. И как поэт, чья возрожденная вера обрела новые сти-мулы, Евтушенко выразил себя в стихах 2-й половины 80-х годов: «Пик позора», «Перестройщикам перестройки», «Страх гласности», «Так дальше жить нельзя», «Вандея». Материал с сайта

В 90-е годы поэтическая активность несколько ослабевает. Объ-ясняется это не только его длительным пребыванием на препода-вательской работе в США, но и все более интенсивными творче-скими исканиями в других литературных жанрах и видах искусства. Еще в 1982 году он предстал в качестве романиста, чей первый опыт — «Ягодные места» — вызвал разноречивые отзывы и оценки. Второй роман — «Не умирай прежде смерти» (1993) с под-заголовком «Русская сказка» — при всей калейдоскопичности сю-жетных линий имеет своим направляющим стержнем драматиче-ские ситуации «перестроечной» поры. Заметным явлением современной мемуарной прозы стала книга Евгения Евтушенко «Волчий паспорт» (1998).

Итогом более чем двадцатилетней не просто составительской, но и исследовательской работы стало издание на английском в США (1993) и русском (Минск, 1995) языках антологии русской поэзии 20 века «Строфы века». Фундаментальный труд, достойный внимания и поддержки — свидетельство огромного вклада Евтушенко в бла-городное дело пропаганды русской поэзии как в нашей стране, так и за рубежом.

Газетные и журнальные публикации стихов, датированных 1992-96 годами, «Стихи из последней книги», включенные в роман «Не умирай прежде смерти», книга «Поздние слезы» (1995), эксклю-зивное издание «Бог бывает всеми нами…» и поэма «Тринадцать» (1996) свидетельствуют, что в «постперестроечное» творчество Ев-тушенко вторгаются мотивы иронии и скепсиса, усталости и раз-очарования. Его творческий мир — это мир человека, чутко улав-ливающего состояние современного общества, его духовное состояние и умонастроения и воссоздающего его в своей лирике.

Не нашли то, что искали? Воспользуйтесь поиском

На этой странице материал по темам:

  • . жизнь и творчество евтушенко
  • евтушенко свадьбы анализ
  • творчестыо евтушенко
  • основные темы лирики евтушенко
  • е евтушенко годы жизни

Евтушенко с раннего детства считал и ощущал себя Поэтом. Это видно из его ранних стихов, впервые опубликованных в первом томе его Собрания сочинений в 8 томах. Датированы они 1937, 1938, 1939 годами. Совсем не умильные вирши, а талантливые пробы пера (или карандаша) 5-7-летнего ребенка. Его сочинительство и опыты поддерживаются родителями, а затем и школьными учителями, которые активно участвуют в развитии его способностей.

В Зиме прошли незабываемые детские годы Евгения Евтушенко. "Откуда родом я? Я с некой / сибирской станции Зима..." Этому городу посвящены одни из самых пронзительных его лирических стихотворений и многие главы ранних поэм.

Поэт рос и учился в Москве, куда переехал в 1947 году, посещал поэтическую студию Дома пионеров. Был студентом Литературного института, в 1957 году исключен за выступления в защиту романа В. Дудинцева "Не хлебом единым". Печататься начал в 16 лет. Первые публикации стихов в газете "Советский спорт" датированы 1949 годом. Принятый в Союз писателей СССР в 1952 году, стал самым молодым его членом.

Первая книга - "Разведчики грядущего" (1952) - несла родовые приметы декларативной, лозунговой, пафосно-бодряческой поэзии рубежа 1940-50-х годов. Но тем же годом, что и книга, датированы стихотворения "Вагон" и "Перед встречей", которые Евтушенко без малого четверть века спустя в статье "Воспитание поэзией" (1975) назовет "началом... серьезной работы" в литературе.

Подлинно дебютными стали не первая "ходульно-романтическая книжка", как аттестует сегодня "Разведчики грядущего" сам поэт, и даже не вторая - "Третий снег" (1955), а третья - "Шоссе энтузиастов" (1956) и четвертая - "Обещание" (1957) книги, а также поэма "Станция Зима" (1953-56). Именно в этих сборниках и поэме Евтушенко осознает себя поэтом нового, вступающего в жизнь поколения, которое позже назовут поколением "шестидесятников", и громко заявляет об этом программным стихотворением "Лучшим из поколения".

Начало 1960-х годов – Евтушенко, одним из первых среди поэтов, выходит на эстраду. Сначала он читает свои стихи со сцены Политехнического музея, позже начинает собирать стадионы. В этот же период Евтушенко начинает писать песни. Первой стала "Хотят ли русские войны" (композитор Э. Колмановский, первый исполнитель Марк Бернес). Позже в соавторстве с Колмановским было написано еще несколько песен: "Вальс о вальсе", "Бежит река", "Родина моя", "В городе дождь", "Убийцы ходят по земле", "Белые снеги" и другие. Позже Евтушенко в качестве поэта-песенника работал и с другими композиторами: А. Эшпаем, Ю. Саулъским, Н. Богословским, М. Таривердиевым, Е. Крылатовым…

1959 год – в журнале "Юность" напечатан первый рассказ Е.Евтушенко "Четвертая Мещанская". 1963 год – в печати появляется второй рассказ Е. Евтушенко «Куриный бог».

Мироощущение, умонастроение поэта складывались под воздействием сдвигов в самосознании общества, вызванных первыми разоблачениями культа личности Сталина.

Воссоздавая обобщенный портрет молодого современника "оттепели", Е. Евтушенко пишет собственный портрет, вбирающий духовные реалии как общественной, так и литературной жизни. Для выражения и утверждения ее поэт находит броские афористичные формулы, воспринимавшиеся полемическим знаком нового антисталинского мышления: "Усердье в подозреньях не заслуга. / Слепой судья народу не слуга. / Страшнее, чем принять врага за друга, / принять поспешно друга за врага". Или: "И лезут в соколы ужи, / сменив, с учетом современности, / приспособленчество ко лжи / приспособленчеством ко смелости".

С молодым задором декларируя собственную разность, поэт упивается разнообразием окружающего его мира и жизни и искусства, готов вобрать его в себя во всем всеохватном богатстве. Отсюда буйное жизнелюбие и программного стихотворения "Пролог", и других созвучных стихов рубежа 1950-60-х годов, проникнутых той же неуемной радостью бытия, жадностью ко всем его - и не одним только прекрасным - мгновениям, остановить, объять которые неудержимо спешит поэт. Как бы декларативно ни звучали при этом иные его стихи, в них нет и тени бездумного бодрячества, охотно поощрявшегося официозной критикой, - речь о максимализме социальной позиции и нравственной программы, которые провозглашает и отстаивает "возмутительно нелогичный, непростительно молодой" поэт: "Нет, мне ни в чем не надо половины! / Мне - дай все небо! Землю всю положь!"

Ярость тогдашних охранителей канона вызвала прозаическая "Автобиография", напечатанная во французском еженедельнике "Экспрессо" (1963). Перечитывая "Автобиографию" сейчас, по прошествии 40 лет, ясно видишь: скандал инспирировался намеренно и инициаторами его были идеологи из ЦК КПСС. Велась очередная проработочная кампания по завинчиванию гаек и выкручиванию рук - для острастки и самого Евтушенко, и тех "инакомыслящих", кто оппозиционно воспринял погромные встречи Н.С. Хрущева с творческой интеллигенцией. Лучший ответ на это Е. Евтушенко дал включением фрагментов ранней "Автобиографии" в позднейшие стихи, прозу, статьи автобиографического характера и публикацией ее с небольшими сокращениями в 1989 и 1990 годах.

Идейно-нравственный кодекс поэта был сформулирован не сразу: на исходе 1950-х годов он во весь голос заговорил о гражданственности, хотя дал ей поначалу крайне зыбкое, расплывчатое, приблизительное определение: "Она совсем не понуканье, / а добровольная война. / Она - большое пониманье / и доблесть высшая она". Развивая и углубляя ту же мысль в "Молитве перед поэмой", которой открывается "Братская ГЭС", Евтушенко найдет куда более ясные, четкие определения: "Поэт в России - больше, чем поэт. / В ней суждено поэтами рождаться / лишь тем, в ком бродит гордый дух гражданства, / кому уюта нет, покоя нет".

Впрочем, и эти строки, ставшие хрестоматийными, тоже списывались бы на декларации, если б подтверждением им не были стихи, чье обнародование, будучи актом гражданского мужества, становилось крупным событием как литературной, так и (не в меньшей, если не в большей мере) общественной жизни: "Бабий Яр" (1961), "Наследники Сталина" (1962), "Письмо Есенину" (1965), "Танки идут по Праге" (1968), "Афганский муравей" (1983). Эти вершинные явления гражданской лирики Евтушенко не носили характера одноразового политического действия. Так, "Бабий Яр" прорастает из стихотворения "Охотнорядец" (1957) и в свою очередь отзывается в 1978-м другими созвучными строками: "У русского и у еврея / одна эпоха на двоих, / когда, как хлеб, ломая время, / Россия вырастила их".

Под стать вершинам гражданской поэзии Е. Евтушенко его безбоязненные поступки в поддержку преследуемых талантов, в защиту достоинства литературы и искусства, свободы творчества, прав человека. Таковы многочисленные телеграммы и письма протеста против суда над А. Синявским и Ю. Даниэлем, травли А. Солженицына, советской оккупации Чехословакии, правозащитные акции заступничества за репрессированных диссидентов - генерала П. Григоренко, писателей А. Марченко, З. Крахмальникову, Ф. Светова, поддержка Э. Неизвестного, И. Бродского, В. Войновича.

Частым поездкам по стране, в том числе по русскому Северу и Заполярью, Сибири и Дальнему Востоку, поэт обязан как многими отдельными стихами, так и большими циклами и книгами стихов. Немало путевых впечатлений, наблюдений, встреч влилось в сюжеты поэм - широкая география целенаправленно работает в них на эпическую широкоохватность замысла и темы.

По частоте и протяженности не знают себе равных в писательской среде маршруты зарубежных поездок Е. Евтушенко. Он побывал на всех, кроме Антарктиды, континентах, пользуясь всеми видами транспорта - от комфортабельных лайнеров до индейских пирог - вдоль и поперек исколесил большинство стран. Сбылось-таки: "Да здравствует движение и жаркость, / и жадность, торжествующая жадность! / Границы мне мешают... Мне неловко / не знать Буэнос-Айреса, Нью-Йорка".

Ностальгически вспоминая "первый день поэзии" в так и озаглавленном стихотворении конца 1970-х, Е. Евтушенко восславляет поэзию, которая бросилась «на приступ улиц» в то обнадеживающее "оттепельное" время, "когда на смену словесам затертым / слова живые встали из могил". Своей ораторской патетикой молодого трибуна он больше других способствовал тому, чтобы "происходило чудо оживанья / доверия, рожденного строкой. / Поэзию рождает ожиданье / поэзии народом и страной". Неудивительно, что именно его признали первым трибунным поэтом эстрады и телевидения, площадей и стадионов, да и сам он, не оспаривая этого, всегда горячо ратовал за права слова звучащего. Но ему же принадлежит "осеннее" раздумье, относящееся как раз к шумной поре эстрадных триумфов начала 1960-х: "Прозренья - это дети тишины. / Случилось что-то, видимо, со мной, / и лишь на тишину я полагаюсь..." Кому, как не ему, поэтому было надо энергично опровергать в начале 1970-х годов назойливые противопоставления "тихой" поэзии "громкой", разгадав в них недостойную "игру в свободу от эпохи", опасное сужение диапазона гражданственности? И, следуя себе, провозглашать неприкрашенную правду времени тем единственным критерием, которым надлежит поверять ту и другую? "Поэзия, будь громкой или тихой, - / не будь тихоней лживой никогда!"

Тематическое, жанровое, стилевое многообразие, отличающее лирику Евтушенко, в полной мере характеризует его поэмы. Лирическая исповедальность ранней поэмы "Станция Зима" и эпическая панорамность "Братской ГЭС" - не единственные крайние полюса. При всей их художественной неравнозначности каждая из 19 его поэм отмечена "лица необщим выраженьем". Как ни близка "Братской ГЭС" поэма "Казанский университет" (1970), она и при общей эпической структуре обладает собственным, специфическим своеобразием. Недоброжелатели поэта не без тайного и явного злорадства ставят в вину сам факт написания ее к 100-летию со дня рождения В.И. Ленина. Между тем "Казанский университет" - не юбилейная поэма о Ленине, который и появляется, собственно, в двух последних главах (всего их 17). Это поэма о передовых традициях русской общественной мысли, "пропущенных" через историю Казанского университета, о традициях просветительства и либерализма, вольнодумия и свободолюбия.

В русскую историю погружены поэмы "Ивановские ситцы" (1976) и "Непрядва" (1980). Первая более ассоциативна, вторая, приуроченная к 800-летию Куликовской битвы, - событийна, хотя в ее образный строй наряду с эпическими картинами повествовательного плана, воссоздающими далекую эпоху, включены лирические и публицистические монологи, стыкующие многовековое прошлое с современностью.

На виртуозном сцеплении многочисленных голосов публики, падкой до будоражащих зрелищ, быка, обреченного на заклание, молодого, но уже отравленного «ядом арены» тореро, приговоренного, пока не погибнет сам, вновь и вновь «убивать по обязанности», и даже пропитанного кровью песка на арене строится поэма "Коррида" (1967). Спустя год волнующая поэта «идея крови», которой оплачены многовековые судьбы человечества, вторгается и в поэму "Под кожей статуи Свободы", где в единую цепь кровопролитных трагедий мировой истории ставятся убийства царевича Дмитрия в древнем Угличе и президента Джона Кеннеди в современном Далласе.

В ключе сюжетных повествований о человеческих судьбах выдержаны поэмы "Снег в Токио" (1974) и "Северная надбавка" (1977). В первой поэмный замысел воплотился в форме притчи о рождении таланта, высвободившегося из оков недвижного, освященного вековым ритуалом семейного быта. Во второй - непритязательная житейская быль произрастает на сугубо российской почве и, поданная в обычном потоке будней, воспринимается их достоверным слепком, содержащим много привычных, легко узнаваемых подробностей и деталей.

Не в изначальном, а в доработанном виде включены в восьмитомное собрание сочинений Е. Евтушенко публицистически ориентированные поэмы "В полный рост" (1969-1973-2000) и "Просека" (1975-2000). То, что разъяснено поэтом в авторском комментарии ко второй, приложимо и к первой: он писал обе четверть и более века «тому назад, совершенно искренне цепляясь за остатки иллюзий, окончательно не убитые... еще со времен "Братской ГЭС"». Нынешний отказ от них едва не побудил к отречению и от поэм. Но поднятая было «рука опустилась, как бы независимо от моей воли, и правильно сделала». Так же правильно, как поступили друзья, редакторы восьмитомника, уговорив автора спасти обе поэмы. Вняв советам, он спас их тем, что убрал излишества публицистики, но сохранил в неприкосновенности реалии минувших десятилетий. «Да, СССР больше нет, и я уверен, что не нужно было реанимировать даже музыку его гимна, но люди-то, которые называли себя советскими, и в том числе я, ... остались». Значит, и чувства, какими они жили, - «это тоже часть истории. А историю из нашей жизни, как показали столькие события, вычеркивать невозможно...»

Синтез эпики и лирики отличает развернутую в пространстве и времени политическую панораму современного мира в поэмах "Мама и нейтронная бомба" (1982) и "Фуку!" (1985). Безусловное первенство принадлежит Е. Евтушенко в изображении таких взаимосвязанных явлений и тенденций агонизирующей советской действительности 1980-х годов, как реанимация сталинизма и возникновение отечественного фашизма.

Евгений Евтушенко сорвал плотную завесу стыдливых умолчаний о легализации русского фашизма и его первой публичной демонстрации в Москве на Пушкинской площади «в день рождения Гитлера / под всевидящим небом России». Тогда, в начале 1980-х, то была действительно «жалкая кучка парней и девчонок», «играющих в свастику». Но, как показало в середине 1990-х появление и сегодня действующих фашистских партий и движений, их военизированных формирований и пропагандистских изданий, тревожный вопрос поэта прозвучал вовремя и даже с опережением: «Как случиться могло, / чтобы эти, как мы говорим, единицы, / уродились в стране / двадцати миллионов и больше - теней? / Что позволило им, / а верней, помогло появиться, / что позволило им / ухватиться за свастику в ней?»

1980 год – выходит книга Е. Евтушенко "Талант есть чудо неслучайное", где собраны его лучшие критические работы.

В поэтическом словаре Евтушенко слово «застой» появилось еще в середине 1970-х годов, то есть задолго до того, как оно вошло в политический лексикон «перестройки». В стихах конца 1970-х - начала 1980-х годов мотив душевного непокоя, разлада с «застойной» эпохой выступает одним из доминирующих. Ключевое понятие «перестройка» появится спустя время, но ощущение тупиковости «доперестроечного» пути уже владеет поэтом. Закономерно поэтому, что он стал одним из тех первых энтузиастов, кто не просто принял идеи «перестройки», но деятельно способствовал их претворению в жизнь. Совместно с академиком А. Сахаровым, А. Адамовичем, Ю. Афанасьевым - как один из сопредседателей «Мемориала», первого массового движения российских демократов. Как общественный деятель, ставший вскоре народным депутатом СССР и возвысивший свой депутатский голос против цензуры и унизительной практики оформления зарубежных выездов, диктата КПСС, ее - от райкомов до ЦК - иерархии в кадровых вопросах и монополии государства на средства производства. Как публицист, активизировавший свои выступления в демократической печати. И как поэт, чья возрожденная вера, обретя новые стимулы, полнозвучно выразила себя в стихах второй половины 1980-х годов: "Пик позора", "Перестройщики перестройки", "Страх гласности", "Так дальше жить нельзя", "Вандея". Последнее - и о литературном бытии, в котором назревал неизбежный раскол Союза писателей СССР, чье монолитное единство оказалось одним из фантомов пропагандистского мифа, исчезнувшим вслед за «гекачепистским» путчем в августе 1991 года.

Стихи 1990-х годов, вошедшие в сборники "Последняя попытка" (1990), "Моя эмиграция" и "Белорусская кровинка" (1991), "Нет лет" (1993), "Золотая загадка моя" (1994), "Поздние слезы" и "Мое самое-самое" (1995), "Бог бывает всеми нами..." (1996), "Медленная любовь" и "Невыливашка" (1997), "Краденые яблоки" (1999), "Между Лубянкой и Политехническим" (2000), "Я прорвусь в двадцать первый век..." (2001) или увидевшие свет в газетных и журнальных публикациях, а также последняя поэма "Тринадцать" (1993-96) свидетельствуют, что в «постперестроечное» творчество Е. Евтушенко вторгаются мотивы иронии и скепсиса, усталости и разочарования.

В конце 1990-х и в первые годы нового века заметно снижение поэтической активности Евтушенко. Объясняется это не только длительным пребыванием на преподавательской работе в США, но и все более интенсивными творческими исканиями в других литературных жанрах и видах искусства. Еще в 1982 году он предстал в качестве романиста, чей первый опыт - "Ягодные места" - вызвал разноречивые, от безоговорочной поддержки до резкого неприятия, отзывы и оценки. Второй роман - "Не умирай прежде смерти" (1993) с подзаголовком "Русская сказка" - при всей калейдоскопичности сюжетных линий, разнобойности населяющих его героев имеет своим направляющим стержнем драматичные ситуации «перестроечной» поры. Заметным явлением современной мемуарной прозы стала книга «Волчий паспорт» (М., 1998).

Итог более чем 20-летней не просто составительской, но исследовательской работы Евтушенко - издание на английском в США (1993) и русском (М.; Минск, 1995) языках антологии русской поэзии XX века «Строфы века», фундаментальный труд (более тысячи страниц, 875 персоналий!). Зарубежный интерес к антологии опирается на объективное признание ее научного значения, в частности, как ценного учебного пособия по университетским курсам истории русской литературы. Логическим продолжением «Строф века» станет еще более фундаментальный труд, завершаемый поэтом, - трехтомник «В начале было Слово». Это антология уже всей русской поэзии, с XI по XXI век, включая «Слово о полку Игореве» в новом «перекладе» на современный русский язык.

Евгений Евтушенко был редактором многих книг, составителем ряда больших и малых антологий, вел творческие вечера поэтов, составлял радио- и телепрограммы, организовывал грамзаписи, сам выступал с чтением стихов А. Блока, Н. Гумилева, В. Маяковского, А. Твардовского, писал статьи, в том числе для конвертов пластинок (об А. Ахматовой, М. Цветаевой, О. Мандельштаме, С. Есенине, С. Кирсанове, Е. Винокурове, А. Межирове, Б. Окуджаве, В. Соколове, Н. Матвеевой, Р. Казаковой и многих других).

Всему творческому пути Евтушенко неотлучно сопутствовал отнюдь не любительский и вовсе не дилетантский интерес к кино. Видимое начало его кинотворчеству положили «поэма в прозе» "Я - Куба" (1963) и кинофильм М. Калатозова и С. Урусевского, снятый по этому сценарию. Благотворную роль творческого стимула наверняка сыграла в дальнейшем дружба с Феллини, близкое знакомство с другими мастерами мирового экрана, а также участие в фильме С. Кулиша "Взлет" (1979), где поэт снялся в главной роли К. Циолковского. (Желание сыграть Сирано де Бержерака в фильме Э. Рязанова не осуществилось: успешно пройдя пробы, Евтушенко решением Комитета кинематографии не был допущен к съемкам.) По собственному сценарию "Детский сад" он поставил одноименный кинофильм (1983), в котором выступил и как режиссер, и как актер. В том же триедином качестве сценариста, режиссера, актера выступил в фильме "Похороны Сталина" (1990).

Не менее чем к экрану поэт творчески привязан и к сцене. И не только как блестящий исполнитель стихов, то и как вначале автор инсценировок и сценических композиций ("На этой тихой улочке" по "Четвертой Мещанской", "Хотят ли русские войны", "Гражданские сумерки" по "Казанскому университету", "Просека", "Коррида" и др.), затем как автор пьес. Некоторые из них становились событиями культурной жизни Москвы - например, "Братская ГЭС" в Московском драмтеатре на М. Бронной (1967), "Под кожей статуи Свободы" в любимовском театре на Таганке (1972), "Благодарю вас навсегда..." в Московском драмтеатре имени М.Н. Ермоловой (2002). Сообщалось о премьерах спектаклей по пьесе Е. Евтушенко "Если бы все датчане были евреями" в Германии и Дании (1998). В 2007 году в спорткомплексе "Олимпийский" состоялась премьера рок-оперы "Идут белые снеги", созданной на стихи Евгения Евтушенко композитором Глебом Маем

Произведения Е. Евтушенко переведены более чем на 70 языков, они изданы во многих странах мира. Только в Советском Союзе, России, а это, следует признать, далеко не большая часть изданного, к 2003 году вышло более 130 книг, в том числе более 10 книг прозы и публицистики, 11 сборников поэтических переводов с языков братских республик и одна - перевод с болгарского, 11 сборников - на языках народов бывшего СССР. За рубежом в дополнение к сказанному отдельными изданиями выходили фотоальбомы, а также эксклюзивные и коллекционные раритеты.

Прозу Е. Евтушенко, кроме упомянутых выше романов, составляют две повести - "Пирл-Харбор" (1967) и "Ардабиола" (1981), а также несколько рассказов. Только в средствах массовой информации рассыпаны сотни, если не тысячи интервью, бесед, выступлений, откликов, писем (в том числе и с его подписью коллективных), ответов на вопросы всевозможных анкет и опросов, изложений речей и высказываний. Пять киносценариев и пьес для театра были опубликованы тоже только в периодике, а фотографии с персональных фотовыставок "Невидимые нити", демонстрировавшихся в 14 городах страны, в Италии и Англии, - в буклетах, проспектах, газетных и журнальных публикациях.

Десятки произведений поэта стимулировали создание музыкальных произведений, начиная от "Бабьего Яра" и главы из "Братской ГЭС", вдохновивших Д. Шостаковича на едва не запрещенную "сверху" Тринадцатую симфонию и высоко оцененную Государственной премией симфоническую поэму для хора и оркестра "Казнь Степана Разина", и кончая популярными песнями "Бежит река, в тумане тает...", "Хотят ли русские войны", "Вальс о вальсе", "А снег повалится, повалится...", "Твои следы", "Спасибо вам за тишину", "Не спеши", "Дай Бог" и другие.